?

Log in

No account? Create an account
Отречение. Книга 3. Глава 4 (черновой вариант, возможны правки) - Всё под контролем. Новости Чёрно-Белого Мира — LiveJournal [entries|archive|friends|userinfo]
Мария Донченко

[ website | АКМ-ТР ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Отречение. Книга 3. Глава 4 (черновой вариант, возможны правки) [May. 9th, 2018|10:19 pm]
Мария Донченко
[Tags|]

Книга 1: http://www.proza.ru/2015/07/21/1875
Книга 2: http://www.proza.ru/2017/02/10/11

Книга третья. Гроза в степи

Глава 1: https://ustik.livejournal.com/1141148.html
Глава 2: https://ustik.livejournal.com/1167568.html
Глава 3: https://ustik.livejournal.com/1171272.html

Глава четвёртая
В угольно-чёрном небе Донбасса горели яркие безмолвные звёзды.
На скамейке во дворе сидели под звёздами Артём Зайцев и Вероника Шульга. Стояла тишина, и оба они больше молчали, чем говорили, как будто чувствовали, что это последние вечера тишины под донецкими звёздами.
– У меня жуткое чувство нереальности происходящего, – медленно произнесла Вероника, – как будто это всё не в моей жизни и не со мной. У тебя такого нет?
Артём покачал головой.
– Нет. Я как раз трезво оцениваю обстановку.
– Я совершенно не об этом, – возразила девушка, – не о том, как мы видим события и на что надеемся – а о том, что это всё как будто не с нами происходит. И не в нашем городе.
– Нет, – снова ответил Артём, – может быть, потому, что я в вашем городе впервые, но у меня такого ощущения нет. Наоборот, есть чувство, что мы всё делаем правильно и так, как нужно делать.
– В этом я тоже уверена, что всё правильно, – согласилась Вероника, – а всё-таки порой кажется, что сейчас проснусь, и ничего этого нет… Ни Майдана, ни Антимайдана, ни палаток, ни областной администрации, а всё как будто приснилось. Глупости говорю, правда?
Артём не ответил. Он вслушивался в полуночный шелест ветвей, на которых только начинала появляться мелкая ранняя листва.
Звёзды отражались в глазах Вероники, как в прозрачном холодном море.
Как-то само собой сложилось, что он поселился в семье Шульга, если это можно так назвать, но переодеться и передохнуть приходил именно сюда, хотя большую часть времени проводил, конечно, в здании ОГА и на блокпостах, среди ополченцев – там, где ему приходилось дежурить и выполнять задания.
А вот боевого оружия Артёму пока не досталось.
Не почему-то ещё, а потому, что оружия катастрофически не хватало, и даже в ночные дозоры бойцов посылали с дубинками или с пневматикой, в лучшем случае – с охотничьими карабинами.
И это до боли напоминало девяносто третий.
Ходили слухи, что в Славянске добровольцам дают огнестрельное оружие, и к Артёму всё чаще приходила мысль поговорить об этом с Матвеевым…
Звёзды, может быть, погасшие миллионы лет назад, несли свой холодный колючий свет людям в весну четырнадцатого года.
Вероника сидела рядом с ним и молчала. И так было тихо, что Артём слышал её дыхание.
В своём почти новеньком камуфляже она казалась ему удивительно беззащитной…
Он осторожно коснулся пальцами ткани кителя у её локтя и вдруг наклонился и поцеловал её.
Девушка вскочила.
– Придурок, что ли?
Громко хлопнула дверь подъезда, и Артём остался на скамейке один.
Он поднял глаза к знакомым окнам и ждал ещё несколько минут, но никто не выглянул, никто ничего ему не сказал и не крикнул.
Идти в квартиру было нельзя, и он медленно пошёл к остановке – троллейбусы ещё ходили, и можно было успеть поехать ночевать в ОГА – там всегда полно добровольцев, и всегда найдётся место, где прилечь до утра.
А завтра… завтра будет видно. Может быть, Матвеев всё-таки отпустит в Славянск, и он уедет навстречу судьбе, и даже извиняться ему не придётся.
Но какая же, чёрт возьми, глупость…
В эту ночь Артём делил спальное место с новеньким, только что приехавшим добровольцем из России. Это был парнишка из Новосибирска по имени Ромка, с позывным Сибиряк, видимо, довольно молодой, то определить было сложно, потому что лицо и шею его пересекал, уходя под футболку, огромный уродливый шрам, как от давнего ожога.
Родственников у него не было.
…Наутро Матвеев выслушал Артёма и направил его вместе с Ромкой на один из блокпостов – охранять въезд в город с резиновой дубинкой.
А в Славянск не отпустил.
* * *
Странное это было время – все понимали, что события разворачиваются. Не все, но многие ощущали, что война неизбежна. Но привычные атрибуты мирной жизни, такие, как магазины, как общественный транспорт, оставались частью реальности.
Из Донецка в Славянск шли маршрутки, которые провожал тоскливым взглядом дежуривший на трассе Артём, и шли по другим дорогам пассажирские поезда и автобусы в Киев.
А в нескольких десятках километров западнее уже выдвигалась военная техника и шла, не таясь, с запада на восток, навстречу жёлтым маршруткам.
В одной из машин сидел Михайлик Грицай и вглядывался осоловелыми глазами в пейзаж – судьба впервые забросила его так далеко от дома.
По сторонам дороги раскинулись свежевспаханные поля и крашеные одноэтажные домики.
Инцидент случился на железнодорожном переезде.
Навстречу машинам выходили донецкие женщины – несколько десятков, может, сотен. Они без страха становились перед машинами, упираясь в броню огрубелыми натруженными руками с растопыренными пальцами, и водители глушили моторы – не выдерживали нервы.
«Давить бы их к чёртовой матери», думал Грицай.
В толпе были и молодые, и пожилые, в основном женщины, некоторые с детьми, но попадались и мужчины. Без оружия, даже без символики, бедно одетые, но решительно настроенные.
У головной машины завязались переговоры, и вскоре в колонне уже знали двух активисток – местную жительницу лет пятидесяти Ларису и её сестру из самого Донецка Оксану.
– Ты сам-то откуда? – говорила Лариса оторопевшему командиру головной машины. – У тебя мать есть? Мать есть, я спрашиваю? Ты отвечай, не молчи!
– Совесть у тебя есть? – вступала в разговор Оксана. – Ты с кем воевать собрался? Ты смотри, смотри, не отворачивайся! Ты с безоружными тётками собрался воевать? Так и скажи, чего ты боишься-то? Вслух скажи, если ты мужик, если не трус!
За их спинами возмущённо шумела толпа женщин, и всё больше их выходило на дорогу вслед за самыми смелыми – уже зная, что давить их не будут, что дальше не пойдут. Этот раунд они выиграли.
И машнны дальше не шли.
Над переездом светило солнце, яркое до боли в глазах, и Оксана Шульга в синей юбке, держа руки на броне, выговаривала что-то командиру.
У Грицая сводило скулы от нетерпения.
Но командир растерянно смотрел на женщин.
Приказа стрелять по безоружным согражданам ещё не было.
Те, кому предстояло его отдать, ещё трусливо оглядывались на Москву.
* * *
А когда усталый Артём в очередной раз появился в администрации, к нему подошёл Юозас Шульга.
– Ты почему не прихотишь к нам? – спросил он приветливо.
– Да так, занят был, – ответил Артём, отводя глаза.
– Ты прихоти, – сказал Юозас, – и Фероника просила перетать, если тепя уфишу. В кфартире всё-таки услофия получше, чем тут…
– Хорошо, – Артём сглотнул вставший поперёк горла комок. – Я приду. Обязательно.
Сам того не зная, друга выручил Ромка Сибиряк, который появился в нужное время в нужном месте, и на квартиру Юозаса в пятиэтажке на западной окраине города они поехали вдвоём.
За столом сидели впятером, и ничто не напоминало о былой размолвке с Вероникой. Она вела себя так, как будто ничего не произошло, и Артём чувствовал, как на душе становится легче.
– Ротители-то знают, что ты зтесь? – спрашивал нового знакомого Юозас.
– У меня же никого нет, дядя Юра, – отвечал тот, – я же в детдоме вырос, под Новосибирском. Родители погибли, мне ещё трёх лет не было. Я их даже не помню.
За столом помолчали.
– Тепе хоть фосемнадцать-то исполнилось? – спросил хозяин дома.
– Ну что Вы, дядя Юра, – Ромка даже слегка обиделся. – Мне двадцать восемь. Будет в августе.
Странным колючим холодком в первый раз кольнуло Юозаса под сердце. Кольнуло – и отпустило. Как будто показалось.
* * *
В далёкой Москве, за резными зубцами Кремлёвской стены, по огромному кабинету ходил взад-вперёд Президент, постаревший и усталый, похожий на бледную тень самого себя с портретов и из рекламных роликов, ходил, заложив руки за спину, как заключённый по камере.
На календаре было двадцать четвёртое апреля.
Всего несколько месяцев назад у Президента было всё, о чём мог мечтать смертный – деньги, сила, неограниченная власть, полученная из рук Предшественника, заплатившего за неё миллионами изломанных судеб.
Более того, десятки миллионов соотечественников совершенно искренне верили в своего Президента, считая его героем, поднявшим страну с колен после проклятых девяностых.
Но он-то знал, что это было не так.
Да, ему было позволено многое, особенно на словах – но истинный характер взаимоотношений с западными «партнёрами», а по сути хозяевами, никто не знал лучше него, и всё, что он делал до сих пор, никогда не выходило за рамки дозволенного ими.
Полтора месяца назад он впервые позволил себе выйти за флажки, ослушаться грозного окрика из-за рубежа и поставить под сомнение святая святых – границы, утверждённые трёхпалой рукой Предшественника в Беловежской пуще.
Почему он так поступил? Он, имевший всё – поставил на карту всё, что имел, когда ему захотелось большего. Ему захотелось места в Истории. Ему шёл седьмой десяток, и тайное желание, чтобы в будущих учебниках писали о нём, как о собирателе русских земель, вырвалось наружу, когда историческая обстановка поставила вопрос ребром…
И тогда он, Президент, принял историческое решение о присоединении к России Крыма.
Полтора месяца назад, четвёртого марта, он публично пообещал поддержку восставшему Юго-Востоку, пообещал защиту русским людям, но кто же знал, насколько эти слова будут восприняты всерьёз и насколько далеко всё может зайти…
Но всё в этой жизни имеет свою цену.
У человека, ходившего в этот час по кабинету, оставались счета в западных банках. И у него оставались дети в европейских странах.
О чём мягко и ненавязчиво, как всегда с улыбкой, напомнили партнёры, когда у них прошёл первый шок.
Он не был к этому готов, хотя, конечно, с его умом и опытом, должен был понимать, что всё имеет свою цену, и место в Истории – тоже.
Но он не был готов платить.
Даже его ближайшее окружение не могло себе представить, что творилось в это время в душе Президента. Эти люди, привыкшие жить по принципу «чего изволите», восприняли произошедшее всего лишь как новый поворот в политике и взяли «под козырёк». Но он прекрасно знал цену всем холуям и лизоблюдам и давно не питал иллюзий.
Совет Федерации единогласно дал Президенту разрешение использовать войска на территории Украины.
Но Президент медлил. Президент боялся.
Посоветоваться ему было не с кем.
Оставался ещё простой народ – тот, что воспринял на «ура» возвращение Крыма и поднял до небывалых цифр его рейтинг – Президент знал, что в данном случае это правда. Народ, который готов был идти в огонь и воду за своим вождём.
Но Президент не знал народа и боялся его стихии.
На восемнадцать ноль-ноль было назначено его выступление, как все ожидали – судьбоносное.
Но чем ближе подбирались к заветной цифре стрелки золотых швейцарских часов, тем яснее понимал шагающий по дубовому кремлёвскому паркету человек, что сия ноша для него непосильна.
Формально он до сих пор не принял окончательного решения, и ушлые спичрайтеры ещё терялись в догадках – к чему готовиться?
Ещё тряслись за свои счета сановники различных рангов, но Президент уже понимал, что он не скажет сегодня того, чего ждали многие – кто с надеждой, кто с открытой злобой, кто с затаённой ненавистью.
Он не посмеет объявить о вводе войск на территорию Украины.
Он отречётся от своего минутного порыва.
Президент подошёл к столу, нажал кнопку вызова помощника и, как только тот явился, отдал распоряжения относительно вечернего выступления, которое будет касаться исключительно текущих вопросов, не затрагивая тему конфликта на Юго-Востоке.
На календаре было двадцать четвёртое апреля.
Всё было кончено.
* * *
Но в Донецке ничего этого не знали. В Донецке верили в свою Россию, готовились к референдуму 11 мая и праздновали Первомай. Праздновали в отместку бандеровцам, посмевшим устроить свою вылазку в городе накануне, двадцать восьмого апреля, и получившим жёсткий отпор от жителей, вооружённых – пока ещё – подручными средствами. Гуляли, как в последний раз, как никогда за все эти годы. Да и не только в Донецке, а по всем городам, где не побоялись и посмели…
И поздно вечером, уже после полуночи, Матвееву звонила Даша и долго делилась впечатлениями от праздника.
Они проговорили по телефону почти полночи, и заснуть ему удалось, когда на востоке уже алел рассвет второго мая.
В окнах семьи Шульга свет был погашен.
Второго Юозасу предстояло выходить на работу в вечернюю смену.
* * *
Когда Вероника появилась дома в послеобеденный час, мать была дома, она хлопотала на кухне. Ждали отца – он должен был забежать домой перед сменой.
– Артём-то будет сегодня? – как бы походя спросила мать.
– Понятия не имею, – передёрнула плечами Вероника.
Ксения пристально посмотрела на неё и ничего не сказала.
…Юозас открыл дверь своим ключом, бросил на вешалку камуфляжную куртку и прошёл в комнату.
– Что-то случилось, Юра? – спросила Ксения.
– Похоше, та, – мрачно ответил он, нащупывая рукой выключатель телевизора. – Я только что из ОГА. Случилось страшное. Очень. Фы фители нофости?
– Нет, – сказала Вероника очень тихо, но холодок пробежал по спине. Конечно, с начала восстания ей приходила в голову мысль, что оно может быть и подавлено, всё может быть… – Там что-то, папа? В центре?
– Пока не у нас, – покачал головой отец, но она уже знала – если он начинает говорить короткими, рублеными фразами, значит, действительно что-то произошло.
Юозасу наконец удалось включить телевизор, он был настроен на российские новости, и на экране горел одесский Дом профсоюзов, а комментатор за кадром говорил о том, что речь может идти о десятках погибших…
Женщины молчали, а Юозас, до боли, до хруста сжимая пальцы, смотрел на экран.
Потом он потянулся к телевизору, переключил на украинские новости и минут десять в таком же молчании слушал, как пророссийские активисты устроили провокацию против мирных сторонников майдана… Потом переключил обратно и смотрел на экран, не отрываясь.
Жена и дочь молчали. Они не могли знать, что творилось в его душе, что это не майдановцы разливали по бутылкам зажигательную смесь – это его, Юозаса, руки, большие и сильные, ещё не знакомые с тяжёлым шахтёрским трудом, собирали взрывное устройство, устанавливали его в боевое положение – он и сейчас помнил каждое своё движение, всё строго по инструкции наставника – это его руками сожжено шесть сотен человек, но они же этого не знают, не знают…
– Это фойна, – произнёс он.
– Не может же быть, чтобы после такого Россия не вмешалась, – ответила жена.
– Я пойту на рапоту, – сказал он, вставая и направляясь к двери.
Ксения, одетая в синюю юбку, вышла на лестничную площадку проводить мужа. Он обнял её на прощание, и она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его сильное надёжное плечо. Но не заплакала – не имела права плакать, провожая мужа в шахту.
– То сфитания, Ксюша, – сказал Юозас. – Мы всё мошем и всё фытершим. Всё путет хорошо. Мы ше русские, Ксюша, мы спрафимся.
Ему хотелось добавить ещё какие-нибудь хорошие и тёплые слова лично для неё, но они застряли на языке, и он замолк. И Ксения, выпустив его руки, тихо пожелала ему удачи.
И он ушёл на смену.
* * *
Сирена выла громко и отчаянно, по-звериному, возвещая беду. Но это – впервые за много десятков лет – не была авария в шахте. Беда случилась на поверхности.
Юозас, задыхаясь и не чувствуя ног, бежал через дворы туда, где был его дом.
Вокруг пострадавшей «хрущёвки» стояло милицейское оцепление, и за первый кордон пропускали по паспортам с пропиской.
Юозас в распахнутой спецовке подбежал к милиционеру, как в тумане, вытащил паспорт, услышал слово «Проходите», как будто оно относилось не к нему.
Взгляд его был прикован к обрушившейся стене, куда попал снаряд.
Это была стена его подъезда, и на месте окна лестничной клетки зияла огромная дыра. Но окна квартир не выглядели повреждёнными, если не считать выбитых стёкол.
– Не в квартиру, Матерь Божия, не в квартиру, – повторял Юозас, не замечая, что произносит эти слова вслух и по-литовски.
Второй кордон не подпускал толпу жителей к дому, к пожарным машинам и скорой помощи.
Двое санитаров вынесли носилки, полностью скрытые под белой простынёй, и погрузили в машину.
Юозас остановился.
– Юру-то пропустите, – робко сказал кто-то, – это ж Юра Шульга, её муж.
Вокруг него как-то само образовалось свободное пространство, и он шагнул вперёд.
– Ксюша… ранена? – спросил он уже по-русски, ни к кому не обращаясь.
Соседи не ответили, и по их тяжёлому молчанию Юозас понял, что это не так.
– За что, господи, за что? – причитал женский голос за его спиной.
И только он один во всей толпе не задавал ни себе, ни другим этого вопроса.
Позже ему расскажут, что Ксения вышла из квартиры, собираясь, видимо, в магазин, и разрыв снаряда настиг её на лестничной площадке, на полпути до первого этажа…
А сейчас в его город пришла война. И начать она решила – по слепой случайности или восстанавливая некую высшую справедливость – именно с его семьи.
LinkReply