?

Log in

No account? Create an account
Отречение. Книга 3. Глава 5 - Всё под контролем. Новости Чёрно-Белого Мира — LiveJournal [entries|archive|friends|userinfo]
Мария Донченко

[ website | АКМ-ТР ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Отречение. Книга 3. Глава 5 [Jul. 8th, 2018|05:46 pm]
Мария Донченко
[Tags|]

Книга 1: http://www.proza.ru/2015/07/21/1875
Книга 2: http://www.proza.ru/2017/02/10/11

Книга третья. Гроза в степи

Глава 1: https://ustik.livejournal.com/1141148.html
Глава 2: https://ustik.livejournal.com/1167568.html
Глава 3: https://ustik.livejournal.com/1171272.html
Глава 4: https://ustik.livejournal.com/1196657.html

Глава пятая
– Сегодня украинские войска подвергли артиллерийскому обстрелу жилые кварталы Донецка, – говорил диктор с экрана телевизора, и эта новость ещё звучала дико, потому что звучала впервые. – Погибла местная жительница 1962 года рождения…
Калныньш убавил звук.
На экране появилась площадь перед администрацией, крупным планом показали баррикаду с трепетавшим над ней флагом Донецкой Республики.
– В центре Донецка, – продолжил диктор, – началась массовая запись в ополчение. Люди просят дать им оружие, чтобы мстить за Одессу…
Калныньш зло выругался, выключил новости и плавным движением руки вывел из спящего режима ноутбук.
Леси не было в сети.
«Выйди на связь, жду», – написал он ей короткое сообщение.
Но Леся Усольцева не могла в этот момент ответить, она была занята.
У Леси дрожали руки.
Ей было очень страшно.
Она не понимала происходящего, и от этого становилось ещё страшнее.
С самого утра к баррикадам возле ОГА стали приходить люди, в основном мужчины, и молодые, и постарше, и просили записать их в ополчение.
Такого не было ни в марте, ни в апреле, хотя на митинги выходил весь город.
А теперь очередь из добровольцев выстроилась через площадь к палатке, в которой за раскладной столик посадили Лесю, Ромашку, с ручкой и тетрадкой, чтобы она записывала их имена и координаты.
Седой усатый мужчина пристально смотрел на неё, и под этим суровым пронизывающим взглядом Лесю трясло.
– Пиши, дочка, – он назвал свою фамилию, имя, отчество, и Леся, с трудом справляясь с дрожью, заполняла неровно расчерченные строки. – Пиши и ничего не бойся. Мы им город не отдадим.
Наверное, он заметил, как трясло девушку, и хотел её подбодрить.
Он же не знал, почему её трясло на самом деле.
Ночью она говорила по скайпу с Калныньшем, и он был уверен, что после такой акции устрашения в Одессе движение на Донбассе должно сойти на нет.
«Сейчас разбегутся по квартирам, как тараканы», сказал он.
С момента их разговора прошло не более полусуток, и то, что наблюдала Леся, было прямо противоположно как прогнозам Калныньша, так и её собственным ожиданиям. И от этого её била нервная дрожь.
Марку Калныньшу страшно не было. Он привык ко всякому, в том числе привык ошибаться – это было частью его работы. Он тоже не понимал этих людей, выстроившихся в очередь к палатке, их логики и мотивов, но это не пугало его, а скорее озадачивало. Потому что это тоже было частью его работы.
Вечером, когда пришла женщина и сменила Лесю, они снова общались по скайпу. Нелегко было Лесе в бурлящем людском муравейнике найти укромное место, где можно будет безопасно поговорить, но, как ей казалось, она нашла такой уголок и стала рассказывать Калныньшу, что произошло за день.
Марк внимательно слушал её, человека с места событий, и не перебивал, что бывало нечасто.
– Сегодня был обстрел из Града, – сказал он наконец.
Леся кивнула.
– Мы… то есть я… то есть тут все уже в курсе, – сбивчиво подтвердила она. – Женщина погибла. У неё муж и дочка тут… в ополчении.
– Как реагируют? – быстро спросил Калныньш.
– Злые… – отвечала девушка, – все очень злые и угрюмые. Я их боюсь…
– Не истери, – оборвал её Марк, – у тебя будет много работы в ближайшее время. Приведи нервы в порядок.
И прервал сеанс связи, не попрощавшись.
* * *
На похороны Ксении Шульги пришли сотни людей, знакомых и незнакомых. Они вереницей подходили к Юозасу, и он, ещё не успевший до конца осознать глубину своего горя, молчал или отвечал невпопад, стараясь не оглядываться на Веронику.
Только теперь он начинал чувствовать, какое место занимала в его жизни жена, эта тихая, неприметная, трудолюбивая женщина, делившая с ним годы его жизни и не знавшая о его прошлом.
И вот он шёл за её гробом впереди траурной процессии, посреди цветущего майского Донецка, и ослепительное южное солнце провожало его Ксюшу в последний путь.
За ним шла заплаканная Вероника, опираясь на плечо Артёма Зайцева, а рядом с ними – Александр Матвеев, как и все, в военной форме.
Кто-то клал ей цветы, кто-то передавал Юозасу деньги, и он принимал их, как будто во сне.
А он терялся и, казалось, не до конца понимал, что происходит. Он молчал. Молчал и Матвеев.
И только когда процессия свернула к кладбищу, в толпе появилась странная седая женщина. Она шла пешком, шатаясь, словно пьяная, со стороны железнодорожного вокзала. Её блуждающий взгляд метался туда-сюда. Она присоединилась к похоронному шествию, пошла за людьми, и люди не задавали ей лишних вопросов.
Она как будто искала кого-то, эта старуха, и не могла найти.
Она стояла позади, когда гроб с телом Ксении опускали в землю, когда Юозас бросил в могилу первую горсть земли, и за ним стали бросать другие.
И только когда могила была засыпана, она, как будто только увидела Матвеева, рванулась к нему сквозь толпу, и крик её прорезал воздух:
– Саша!...
Он заметно вздрогнул, его передёрнуло. Потому что он, конечно, видел эту женщину в колонне, но не обратил внимания, не узнал её.
И узнал только сейчас, когда она вцепилась в рукав его кителя – по голосу узнал, не по внешности, это не могла быть его сестра, сестра была моложе лет по крайней мере на двадцать, а на его плече рыдала совершенно седая старуха.
– Даша? – тихо спросил Матвеев. – Ты?
Только теперь он сообразил, когда в последний раз говорил с ней по телефону – это было три дня назад, в ночь на второе мая. На то самое второе мая. И больше он ей не звонил, потому что на следующий день прилетел снаряд, и погибла Ксюша, и он – как же он мог – даже не позвонил сестре, решив, что в эпицентре находится сам, и по сравнению с ним все должны быть в безопасности… Все эти мысли промчались в его голове за несколько секунд, как табун лошадей, стуча копытами, и завертелись, и ему захотелось упасть, но падать он не имел права, потому что держал Дашу.
– Саша, – всхлипнула она, – Сенечка… Сенечки больше нет.
Матвеев сделал знак глазами жене, она всё поняла, и он пошёл с Дашей по кладбищу, в сторону от людей, пришедших проститься с Ксенией.
– Он был в Доме профсоюзов? – спросил Александр.
– Да, – кивнула Даша, к которой временами возвращался дар речи, и тогда она переставала плакать и могла связно говорить. – Мы все были там, а он… он остался и потом, когда выпрыгнул из окна, – она снова зашлась в слезах.
– Говори как есть, правду, пожалуйста, – попросил он.
Даша заглотнула воздух.
– Они подожгли здание, ты меня понимаешь, Саша? Он живой был, когда выпрыгнул… с четвёртого этажа, с огня выпрыгнул. И насмерть. Пусти меня! – вдруг крикнула она. – Пусти меня, Саша, к народу! Это все должны знать, все, потому что это не люди, не люди, не люди!...
Александр не сразу заметил, что рядом с ним стоит Юозас, и по лицу его ходят желваки.
И оба они не могли найти слов утешения для женщины – двое мужчин, уже взявших в руки оружие, чтобы в их городе с их близкими и соседями такого случиться не могло.
Люди медленно, небольшими группами выходили за кладбищенскую ограду.
На щите над улицей висел плакат к референдуму одиннадцатого мая. Под надписью «Выбирай!» и силуэтом карты Донецкой области слева смотрел на зрителя бандеровец, со скрытым под маской лицом, заносящий для броска бутылку с зажигательной смесью, а справа – улыбающийся шахтёр в спецовке и яркой каске с налобным фонарём, с букетом цветов в руке. Со стороны шахтёра карта была выкрашена в цвета флага ДНР, а со стороны бандеровца коктейлем Молотова в руке – в чёрно-красный.
Плакат появился ещё в последние дни апреля, но сейчас он выглядел особенно зловеще.
– Всё, – сказал Матвееву Юозас чужим, незнакомым голосом, – отпускай ф Слафянск, тофарищ комантир.
* * *
На шахте Юозасу дали расчёт без лишних вопросов и без отработки положенных в таких случаях двух недель.
Слишком многие в эти дни покидали городские предприятия, и никому уже не надо было ничего объяснять, когда в последний предпраздничный день Юозас в камуфляже пришёл в контору за трудовой книжкой.
Потом он поднимался к себе в квартиру по временным деревянным ступенькам, которые смастерили местные мужики взамен взорванного лестничного пролёта, и наскоро собирался в путь.
Донецк праздновал, несмотря ни на что и вопреки врагам, праздновал День Победы, что бы ни было завтра, но сегодня на улицах гремела из динамиков советская музыка, и празднично украшенный троллейбус вёз Юозаса к зданию ОГА.
Там шёл праздничный митинг, и прямо у трибуны записывали новых добровольцев, а за трибуной выстроились в ряд четыре армейских КАМаЗа с надписью «Батальон «Восток».
Юозас должен был попрощаться с дочерью и найти Ромку Сибиряка – ехать в Славянск им предстояло вдвоём, общественным транспортом – да, как ни странно, в Славянск ещё ходили маршрутки.
А рвавшемуся с ними Артёму Матвеев сказал:
– Для тебя будет другое задание. Если не испугаешься, конечно. Всё по желанию. Если откажешься – отпущу в Славянск следующим рейсом. Без вопросов.
– Валяйте, – хмуро кивнул Артём.
Никаких поручений, кроме дежурств на блокпостах или охраны каких-нибудь объектов, он уже от Матвеева не ожидал.
…Было ещё светло, когда маршрутка на Славянск отъехала от автовокзала. В этот праздничный вечер пассажиров в маршрутке было всего двое – Юозас и Ромка.
На выезде из города двое совсем юных ополченцев с резиновыми дубинками, по виду чуть ли не школьников, проверили у них документы и пожелали счастливого пути.
«Если завтра тут будут хохлы, чем эти пацаны будут отбиваться», с горькой тревогой подумал Юозас, но вслух ничего не сказал. С ним ехал молодой товарищ, и заражать его пессимизмом он, как старший по возрасту, не имел права.
Зато Ромка всю дорогу болтал без умолку, рассказывал всякие забавные истории из детства и юности, и Юозас, как мог, поддерживал беседу, понимая, что это реакция парня, которому очень страшно, но он не может себе позволить это показать.
– Я ж из Сибири, дядя Юра. Вы не были в Сибири?
– Не пыл. Фообще не пыл ф фосточной части России.
– Вы побывайте обязательно когда-нибудь. У нас очень красиво…
«Вот ведь человек уже строит планы на то, что будет после войны», – подумалось Юозасу.
А пока они ехали на север, и в нагрудном кармане кителя у него лежала рекомендация, подписанная Матвеевым на имя Юозаса Шульги, позывной Латыш, и Романа Гостюхина, позывной Сибиряк.
Так уж приклеилось, и Юозас не стал возражать и в очередной раз объяснять разницу между латышами и литовцами…
Дорога забирала влево, туда, куда уже слегка клонилось солнце.
– Подъезжаем, – сказал водитель маршрутки.
Словно в подтверждение его словам, где-то вдалеке, возможно, за горизонтом, ухнул одинокий разрыв. Эхо прокатилось по степи и затихло.
– На Карачуне стреляют, – прокомментировал водитель.
– В город-то попатём? – спросил Юозас.
– Попадём, – успокоил его водитель. – С этой стороны пока спокойно, все проезжают без проблем.
Меньше чем через десять минут микроавтобус уже проверяли ополченцы на въезде в Славянск.
* * *
Матвеев и Артём прошли длинным коридором ОГА к угловому кабинету. Там, за заваленным бумагами бывшим столом какого-то сбежавшего украинского начальника, под исчерканной пометками картой на стене, их ждал усталый пожилой человек. Мешки под глазами указывали на то, что не высыпался он уже несколько суток. Лицо его показалось Артёму смутно знакомым, как будто они встречались когда-то очень давно, в детстве, но вспомнить, когда и при каких обстоятельствах, он не мог. Хозяин кабинета, погружённый в свои бумаги, не поднял головы, когда они вошли, и только когда Матвеев слегка кашлянул, привлекая внимание, оторвался от дел.
– Товарищ Советник, – сказал Матвеев, – вот рекомендую тебе бойца.
Старик – или не такой уж он был и старик, как показалось Артёму вначале – поднялся из-за стола навстречу гостям, коротко поприветствовал Александра, как старого знакомого, потом протянул руку Артёму.
– Советник, – представился он.
– Зайцев Артём, – ответил парень.
– Ты вводил его в курс дела? – обратился Советник к Матвееву.
– Пока нет, – ответил тот, – лучше сразу…
– Ладно, присаживайтесь, – он подвинул стулья. – Шутки кончились, товарищи. Начинается настоящая война. Подчёркиваю, настоящая, не на жизнь а на смерть, со всеми вытекающими. Ты это понимаешь? – спросил он у Артёма так, что тому стало немножко не по себе.
– Да, – ответил Артём.
– Хорошо, – кивнул Советник, – тогда слушай очень внимательно. Как ты знаешь, через два дня у нас референдум о независимости, и нам очень важно, чтобы он состоялся. Потому что мы тут не кони в пальто, а народная власть, и одиннадцатого числа народ должен сказать своё слово, назовём так, дать нам полномочия. Это, надеюсь, понятно. Но и на той стороне это понимают очень хорошо и готовят провокации, чтобы нам референдум сорвать. Для противника это не менее важно, так что он приложит все усилия. Чтобы до этого догадаться, тоже большого ума не надо. Но мы ж тоже не пальцем деланные, чуешь?
– Чую, – кивнул Артём, хотя ещё не до конца понял, куда клонит собеседник.
– Пойдёшь на ту сторону? – спросил Советник. – Предупреждаю, дело полностью добровольное.
– В разведку? – уточнил Артём.
– Не совсем, – покачал головой Советник. – На связь к нашему товарищу на той стороне. Ты должен будешь встретиться с ним и вернуться обратно…
– Пойду.
– Ты погоди соглашаться с ходу. Я ж не просто так, я ж хочу, чтобы ты осознавал степень опасности. Три дня назад туда пошёл Грей. Вы знакомы?
– Нет, – человека с таким позывным Артём припомнить не мог.
– Он до сих пор не вернулся, и вестей от него нет. Случиться могло, сам понимаешь, всякое. Могли убить, могли взять живым. У нас просто нет информации. Совсем. Поэтому я вынужден посылать второго человека. Но этот человек должен понимать, что идёт на огромный риск.
– Я понял. Я пойду, – повторил Артём.
Советник помолчал.
– Мне говорили, что ты жил в семье погибшей Ксении Шульги. Это правда?
– Да. Её муж – старый знакомый моих родственников, мне дали их адрес ещё в Москве…
– Значит, в Донецке у тебя нет родных?
– Никого нет. В Москве мать и сестра.
– Ладно, – Советник вздохнул, задумавшись о чём-то своём, – У Грея-то мать здесь, в Макеевке… Значит, согласен и не боишься?
– Согласен. А совсем не боятся только дураки.
– Хорошо, – ответ Артёма явно понравился Советнику. – Тогда слушай. У товарища, с которым тебе предстоит встретиться, позывной – Янычар. Ни о чём лишнем его не расспрашивай и ничему не удивляйся. То, что он тебе передаст, я не знаю, на словах или письменно, максимально быстро и чётко передашь мне. Телефонов с собой не брать, Интернетом не пользоваться, документы, а также все нашивки, значки, ленточки и прочие опознавательные знаки оставить здесь. О задании никому не говорить, ни с кем не обсуждать, вопросы задавать только мне или товарищу Матвееву. Конкретные инструкции по месту и времени получишь на блокпосту. Вопросы есть?
– Пока нет, всё ясно.
– Тогда всё. Иди.
– Постой, – сказал вдруг Матвеев, – ты ж до сих пор без позывного, под своей фамилией? Так не годится. Придумай себе позывной.
– Сейчас? – спросил Артём.
– Да.
– Хорошо. Я буду Рыжий.
Советник смерил взглядом его типичные русые стриженые волосы.
– Ладно, – согласился он, – а почему всё-таки Рыжий, если не секрет?
– Не секрет. В честь погибшего друга.
– Хорошо, – кивнул Антон Александрович.
* * *
В Славянске не было электричества, украинские войска повредили подстанцию, и в штабе Народного ополчения Донбасса царил полумрак. Дрожал огонёк свечи, стоявшей в стеклянной банке на столе, и тени плясали по стенам и фигурам присутствующих. Днём в городе прошли праздничные мероприятия – было исключительно важно показать друзьям и врагам, что город не сломлен и сопротивляется – но настроение командующего было далеко не праздничным. Несколько дней назад противник захватил высоту Карачун, что существенно осложнило положение Славянска, попытки отбить её вновь успеха не имели. Не хватало вооружения. И не хватало людей.
Прибывших новичков, седого шахтёра и молодого парня, Игорь Иванович Стрелков принимал лично.
– Я не буду скрывать, положение у нас сложное, – сказал командующий, – кроме того, через два дня референдум, и мы обязаны обеспечить его безопасность. Представьтесь, откуда Вы, чем занимались до войны? – спросил он старшего по возрасту, рассматривая рукописную рекомендацию.
– Шульга Юозас Станислафасофич. Сорок семь лет. Шахтёр, шил и рапотал в Тонецке.
– Семья есть?
– Шена погипла нетелю назад при обстреле. Точка есть.
– И с кем дочка осталась?
– Так фзрослая уше, тофарищ комантующий, – Юозас впервые слегка улыбнулся. – Тфатцать лет точке. Сама уше в ополчении.
– Хорошо, – кивнул Стрелков. – А Вы? – обратился он к младшему.
– Гостюхин Роман Алексеевич. Двадцать семь лет. Из Новосибирска. Семьи нет, сирота, товарищ командующий.
Тень от свечи прошла по лицу Стрелкова.
– А что с родителями? Здесь погибли, на Донбассе?
– Нет, товарищ командующий, это давно было, в восемьдесят девятом году. Может быть, слыхали, был взрыв газопровода, и сгорели два поезда. У меня там все погибли, а я вот выжил, – Ромка провёл рукой по шраму.
К счастью, в штабе было темно, и только поэтому командующий не увидел, как побелело лицо седого ополченца, как будто ему не хватило воздуха, как непроизвольно дёрнулась рука, чтобы схватиться за сердце, и только громадным усилием воли, вонзив ногти в ладонь, он удержал руку в положении по стойке «смирно».
– Что с Вами, дядя Юра? – тихо спросил Ромка, когда они вышли из здания штаба. – Вам плохо стало?
– Ничефо, – прошептал Юозас, – Не опращай фнимания, пыфает… Сердце прихфатило… Наферное, фозраст. Ничефо страшнофо…
LinkReply