?

Log in

No account? Create an account
Отречение. Книга 3. Глава 10 - Всё под контролем. Новости Чёрно-Белого Мира [entries|archive|friends|userinfo]
Мария Донченко

[ website | АКМ-ТР ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Отречение. Книга 3. Глава 10 [Feb. 4th, 2019|11:45 pm]
Мария Донченко
[Tags|]

Книга 1: http://www.proza.ru/2015/07/21/1875
Книга 2: http://www.proza.ru/2017/02/10/11

Книга третья. Гроза в степи

Глава 1: https://ustik.livejournal.com/1141148.html
Глава 2: https://ustik.livejournal.com/1167568.html
Глава 3: https://ustik.livejournal.com/1171272.html
Глава 4: https://ustik.livejournal.com/1196657.html
Глава 5: https://ustik.livejournal.com/1208386.html
Глава 6: https://ustik.livejournal.com/1230682.html
Глава 7: https://ustik.livejournal.com/1236087.html
Глава 8: https://ustik.livejournal.com/1241931.html
Глава 9: https://ustik.livejournal.com/1243216.html

Глава десятая
Крик потревоженной ночной птицы раздался где-то совсем близко, заставив Юозаса вздрогнуть. Нет, он не спал, конечно, он внимательно следил за обстановкой. На первом этаже лежал раненый Ромка Сибиряк, и его жизнь целиком и полностью зависела от него, Юозаса.
Музыка продолжала доноситься, хохлы веселились, и это вселяло надежду – узнай они, что в селе находятся ополченцы с оружием, вряд ли они были бы столь же беспечны.
Две тёмные тени легли на угол дома. Юозас затаил дыхание и через несколько секунд с облегчением увидел две женские фигуры, в одной из которых узнал Александру, а вторая была, судя по походке, постарше.
Хозяйка не обманула.
Юозас спустился вниз и оказался у Ромкиной постели на несколько мгновений раньше женщин.
– Как вы тут? – спросила Александра, включая свет и задёргивая шторы.
Только теперь Юозас смог как следует рассмотреть её, её фигуру, лицо, руки, слегка вьющиеся густые волосы, ниспадающие на широкие крестьянские плечи.
– Что уставился? Помогай давай. И игрушку свою положи, – кивнула она на автомат.
В комнате остро запахло лекарствами. Марья Дмитриевна молча обрабатывала рану и так же сосредоточенно накладывала повязку, коротко командуя Юозасу, как повернуть Ромку.
Наконец она поднялась от кровати и сказала, как будто уронила пудовую гирю:
– Его в больницу надо, в Краматорск. В домашних условиях никак…
– Не надо меня в Краматорск, там хохлы, – подал голос Ромка, терпеливо молчавший во время перевязки.
– Сама знаю лучше тебя, что не надо, – вздохнула Марья Дмитриевна. – СБУ рыщет по всем больницам, ищет таких, как ты. Даже к нам в сельский фельдшерский пункт приходили. Только деваться-то куда… Может быть, переоденем и как местного жителя? У него прописка какая?
– Из Нофосипирска он, – покачал головой Юозас, – русский топрофолец. Российский паспорт.
Повисла пауза, прерываемая только сиплым дыханием раненого.
– Ты сам откуда? – спросила фельдшерица, как будто это имело значение.
– Я из Тонецка, – ответил он, – паспорт украинский.
– Сможешь выдать себя за местного? – обратилась к Ромке Марья Дмитриевна.
– Это будет только хуже, – ответила за него Александра, – если даже совсем без документов… Всё равно вскроется и только хуже будет.
– Тафайте так стелаем, – сказал наконец Юозас, – я сейчас уйту, а фы ефо в польницу. Рома, когта притут из СПУ, мошешь гофорить мою фамилию и всё как есть, тогта они не тронут, не толшны, тфоя затача – фышить…
– Дядя Юра! – возмутился Ромка, – а как же другие ребята, из Славянска, которые ушли группами? Думаешь, про них в СБУ не спросят? Я, может, и лох по жизни, но русский человек всё-таки и не крыса. Дай мне хоть сдохнуть по-человечески, среди своих… – он не договорил и упал без сил на подушки.
Марья Дмитриевна отозвала Юозаса в сторону.
– У него мать есть? – спросила она, кивнув в сторону Ромки.
– Нет, – покачал головой ополченец, – Никофо нет. Он из теттома.
– Тогда сам решай, – вздохнула фельдшерица, – только не жилец он без врачей… Да только в Краматорск – прямо в руки СБУ, в украинскую тюрьму, и там он тоже не жилец, замучают ведь… Да ещё с русским паспортом… В общем, решай сам. Не знаю уж, где Шура вас подобрала, да и не моё это дело, а если решишься – лошадь у неё есть…
– Я знаю, – кивнул Юозас и, помолчав, добавил, – нам пы то Константиновки топраться как-нипуть…
– Ты новости не видел? – в своей грубоватой манере спросила стоявшая за его спиной Александра. – Вчера наши оставили Дружковку и Константиновку. «Русская весна» подтверждает. Драпают, аж пятки сверкают. Тебя только не хватает. Так что там тоже хохлы.
Юозас опустил глаза. За последние несколько часов он совершенно забыл, что в мире существует Интернет, и новости узнаются двумя нажатиями клавиш. Как забыл и о необходимости зарядить телефон.
– А Донецк как же? – спросила Марья Дмитриевна.
– Тонецк не статим, – машинально ответил Юозас, – я уферен.
Хотя после таких вестей уверен он не мог быть ни в чём.
– Ладно, пойду я, – сказала наконец Марья Дмитриевна, – загляну к вам вечерком. А то светает уже скоро, Шура.
– Светает, – кивнула Александра, глядя на часы, – третий час, скоро скотину выгонять. Пойдёмте, провожу Вас. А ты оставайся со своим товарищем, – бросила она Юозасу и погасила свет.
За стеной мерно жужжала стиральная машина с окровавленным бельём. Юозас сидел у постели друга, обхватив руками колени, и ничего не мог поделать.
– Дядя Юра, – слабо позвал его Ромка. – Я выживу, я должен, я везучий. Ты меня только не оставляй одного и без оружия, а так я выживу, я уже выжил один раз, – он откинул одеяло, и тёмный шрам отчётливо проступил на бледном теле, – у меня был ожог сорок процентов поверхности, с таким не выживают, а я живучий, правда, дядя Юра? Не оставишь?
– Не остафлю, – ответил Юозас, глотая вставший в горле комок – сегодня Ромке позволительно говорить даже об этом…
– Дядя Юра, а если хохлы?... – на большее количество слов у него не хватило сил.
– Тогта я путу стрелять, – отрешённо-спокойно ответил Юозас, касаясь надёжного блестящего металла двух автоматов. – Спи тафай.
Настало утро, поднялась Александра и пошла в коровник, а он всё сидел возле Ромки, уснувшего тяжёлым тревожным сном, и слушал его дыхание.
Потом она вернулась – он слышал её чавкающие шаги в резиновых сапогах – и поманила его жестом из комнаты на кухню.
– Свежее молоко принесла вот, – сказала она, растерянно улыбаясь, и голос её звучал чем-то совершенно нереальным, из какого-то другого мира, где не было крови и смерти, а была красивая женщина с только что надоенным молоком.
* * *
Стояла самая середина лета, и ароматные цветки вишен осыпались над Славянском точно так же, как над Днепропетровском, куда Калныньшу предстояла двухдневная командировка.
Там ждал его непосредственный начальник – мистер Дункан, личные встречи с которым происходили нечасто, чаще приходилось общаться по электронным средствам связи.
Однако на этот раз им пришлось встретиться в мрачном и сером для постороннего зрителя здании областного СБУ.
Марк сидел за широким деревянным столом, между своим начальником и хозяином кабинета. Впрочем, здесь все были в штатском, и разве что по возрасту можно было определить старшинство.
Перед ними стоял испуганный молодой человек лет двадцати пяти-тридцати, в форме гражданской авиации, и нервно мял в руках фуражку.
– Меня вызывали, – проговорил он, – я явился…
– Ваша фамилия? – казённым тоном спросил его сидевший в центре капитан СБУ.
– К-костюченков, – запинаясь, ответил парень, и жёлтые глаза Калныньша следили за тем, как его пальцы перебирали материал фуражки.
– Национальность?
– Украинец.
– Профессия?
– Авиадиспетчер.
– Вы дежурите семнадцатого числа?
– Д-да, конечно, – с готовностью подтвердил парень. Всё-таки он сильно трусил, отметил Калныньш про себя.
– Мы Вас пригласили сегодня, чтобы взять подписку о неразглашении. Прошу Вас присесть и расписаться. В течение Вашего дежурства на Вашем рабочем месте будет присутствовать наш сотрудник, о чём мы Вас предупреждаем. Ваша задача – исполнять его инструкции…
– Я-то конечно, – мялся парень в лётной форме, – вот только начальство…
– Это наши заботы, Костюченков, – оборвал его капитан СБУ, – с Вашим начальством мы всё решили. Вас это не должно беспокоить. Вам всё ясно или есть вопросы?
– Н-нет, – помотал он головой, – всё, мне можно идти?
– Минутку, Костюченков. У Вас дети есть?
Вопрос был задан таким тоном, что даже Калныньш подался вперёд.
– Есть, трое, – Костюченков быстро захлопал ресницами, – да я всё сделаю, как скажете, пан…
– Если всё сделаете правильно и будете держать язык за зубами – получите премию в размере пяти окладов. Купите детям конфет, – приглушённо говорил украинский офицер, – ну а будут глупости – сами понимаете… Я думаю, не нужно объяснять уровень серьёзности нашей организации. Надеюсь, вам хватит благоразумия, а то ж не хочется троих детей сиротами оставлять, не так ли?
Костюченков кивал, как китайский болванчик, но Калныньш видел опытным взглядом, как его трясло от страха.
– Идите, – милостиво позволил офицер СБУ – и не дай бог…
– Почему выбрали именно его? – тихо спросил Калныньш, когда Костюченков покинул кабинет. – Есть же разные смены…
– Будете смеяться, – ответил начальник. – Из-за трусости. Этот единственный из всех смен этой весной не ходил на митинги.
– Почему? Не сочувствует сепаратистам?
– Марк, дорогой Вы мой! Вы полгода в этой стране, и такие вопросы задаёте! Сепаратистам тут сочувствуют абсолютно все. Вопрос только в смелости выступить – ну, или в её отсутствии, с чем мы имеем дело в данном случае. Трое маленьких детей, жена в декрете, отчаянно держится за своё место. Вот и всё.
Глаз Калныньша искал на столе что-то привычное и не находил.
– Где у вас пепельница? – спросил он у хозяина кабинета.
– Мы же европейская держава! – напыщенно, с чувством оскорблённой гордости ответил офицер СБУ. – у нас не курят в государственных учреждениях!
– Пойдёмте, Марк, покурим, заодно есть разговор, – начальник доверительно взял его под локоть.
– Мы провели анализ, Марк, – неторопливо говорил Дункан, когда они вышли в коридор, – по всем раскладам выходит, что из вашего штаба уходит информация к сепаратистам. Ни на чём пока не настаиваю, но подумайте, прикиньте… И обязательно проверьте все местные кадры.
– Местные кадры, – глухо повторил Калныньш, – это всегда больной вопрос…
– Безусловно, но здесь особенно. Не забывайте, мы имеем дело с русскими, даже если называем их украинцами, даже если они сами себя называют украинцами – они не перестают быть русскими… Единственное оружие против них – сила и страх, и никогда нельзя им доверять, даже тем, кто служит нам якобы из благих побуждений – они, чёрт их побери, русские, и никогда не знаешь, что взбредёт им в голову…
– Уж не намекаете ли Вы на моё иммигрантское происхождение? – усмехнулся Калныньш.
– Помилуйте, Марк, я ни в коем случае не хотел Вас задеть. Я говорю именно о здешних русских, у эмигрантов этого нет или намного меньше.
– Так что же Вы предлагаете? – спросил Калныньш. – Я не думаю, что на данном этапе возможно отказаться от местных кадров…
– Это вообще невозможно, – тяжело вздохнул начальник, – приходится работать с тем, что есть… Но ты же понимаешь, Марк, что к нам идёт отребье, как в профессиональном плане, так и в моральном, отбросы идут, что уж тут говорить… Я двадцать лет работаю по Украине. Здесь вырастили целое поколение по нашим методичкам – и где оно? Эта молодая поросль сейчас держит фронт от Лисичанска до Саур-Могилы, – Дункан прочертил ладонью в воздухе дугу с характерным Лисичанским выступом, – не будем же мы себя обманывать, повторяя сказки нашей пропаганды про регулярную армию. Русские, что с них взять… И здесь, в городе… Нет, митингов тут больше нет, их, слава богу, задавили. Но есть дома и шторы. И за каждой скрывается сепаратист. Тут стали зашторивать окна гораздо больше, чем до войны. Да, их держит страх, но нас они ненавидят, Марк – я чувствую эту ненависть, её источают стены. Вы понимаете, о чём я говорю?
– Вполне, – кивнул Калныньш, – со своей стороны могу Вам только предложить приехать в Славянск, там сейчас уже безопасно, и посмотреть на пленных. Увидите, что такое настоящая ненависть.
– Впрочем, я сейчас не об этом, Марк, – вернулся к разговору начальник, – я не на жизнь жалуюсь и не на местное население, я говорю об утечке информации и говорю серьёзно – проверьте максимально тщательно всех русских, с кем приходится иметь дело…
* * *
К вечеру Ромке стало хуже. Он терял сознание, метался в бреду по подушкам и повторял одну фразу:
– Рома, мы поедем на курорт, в город Адлер, профком на работе дал нам путёвку.
Пришла Марья Дмитриевна, сделала ему какой-то укол, и он притих. Женщины какое-то время переговаривались на кухне, потом фельдшерица ушла, и в доме снова остались трое.
В таком напряжении прошли ещё сутки.
Днём Ромка пришёл в сознание и сразу стал шарить руками по одеялу в поисках оружия и только убедившись, что оружие на месте и Юозас рядом, успокоился.
Хозяйка подоткнула ему одеяло.
– Ты всю ночь нёс бред про профком и курорт, – сказала она, – Юра вон вторые сутки глаз не сомкнул.
– Это не бред, – ответил Ромка, – это единственная фраза отца, которую я запомнил из детства, когда жил с родителями, до катастрофы. Потом, в детдоме, когда я не выговаривал букву «р», тренировался, повторял эту фразу…
Ему уже было трудно говорить.
– Рома, может, всё-таки в Краматорск? Может, придумаем что-нибудь?
– Не надо… пожалуйста… не надо… к хохлам, – он с усилием вонзал ногти в простыню.
Снова наступили сумерки, и гнетущая тишина висела в комнате. Юозас в полудрёме сидел на полу, держа автомат на коленях. Александра на кухне хлопотала по хозяйству. Какие-то звуки долетали снаружи, но это было далеко и их не касалось.
– Дядя Юра, – слабым голосом позвал Ромка.
Юозас обернулся к нему.
– Дядя Юра, похоже, что всё, что помираю я, слышишь?
– Не смей, Рома, не смей, ты толшен фышить! Ты… то есть я не имею прафа, чтопы ты умирал, понимаешь? Потому что… Я тепе сейчас скашу… ты слышишь меня?
Ромка едва заметно кивнул.
– Потому что я уше отин раз чуть не упил тепя отнашты, а ты фышил. Потому что это я упил тфоих ротителей, слышишь, – Юозас надеялся, что сильное потрясение заставит Ромку встряхнуться и прийти в себя, и прибег к последнему средству, – потому что это я фзорфал тфа поезта на перегоне тогта, ф фосемьтесят тефятом, это не пыл несчастный случай…
Юозас схватил Ромку за руку. Но пульс не прощупывался.
Тогда он поднёс к его губам экран мобильного телефона в надежде уловить хотя бы слабое дыхание. Но стекло оставалось совершенно чистым, и на Юозаса смотрели остановившиеся глаза, в которых застыло удивление.
Ромка Сибиряк был мёртв.
* * *
Его тело показалось Юозасу очень лёгким, намного легче, чем тогда, когда он укладывал на ту же повозку живого Ромку пару дней назад.
Ночь сгустилась над селом, ветер гнал по небу рваные облака, и даже звёзд почти не было видно. И снова цокали копыта по просёлочной дороге – Александра направила лошадь кружным путём, в объезд жилых домов.
Темно и пустынно было в этот поздний час на сельском кладбище. Александра в высоких резиновых сапогах шла впереди сначала по утоптанной дорожке, потом проваливаясь в грязь.
– Здесь давай, – сказала она наконец.
Юозас молча рыл могилу, с силой налегая на лопату. Первые крупные капли дождя падали на листья деревьев, и ветер шумел в тяжёлых ветвях…
Засыпав тело землёй, он достал нож и вырезал звезду на стволе дерева, чтобы отметить место.
– Как его звали? – спросила Александра, когда они шли к калитке. – Когда вернутся наши, я хоть памятник поставлю.
– Гостюхин Роман Алексеефич, – ответил Юозас, – позыфной Сипиряк. Фосемьтесят шестофо гота.
Дождь хлестал всё сильнее, и под копытами хлюпала дорожная грязь. Одной рукой Александра управляла лошадью, а во второй руке держала мозолистую ладонь Юозаса, перебирая его пальцы.
– Спасипо, что приютила, – сказал он наконец, – пойту я тальше, до рассфета есть ещё фремя.
– Куда ты пойдёшь по такой погоде, – отвечала Александра, прислонившись головой к небритой щеке ополченца, – да и до рассвета часа три осталось, не больше. Отдыхай уже. Завтра пойдёшь, как стемнеет, довезу тебя до дороги на Константиновку.
…Юозас пил самогон, как воду, почти не пьянея. Они сидели во второй комнате, там же сушились вещи, и та комната, где ещё утром лежал Ромка, была заперта на ключ.
Александра расторопно разливала мутную жидкость по стаканам из обёрнутой тканью бутыли.
– Ты уж, Юра, на меня не обижайся, ладно? Я понимаю, что у тебя семья в Донецке, жена, наверное, но ты сегодня на войне, а на войне всё бывает, война всё спишет, как говорят. Это всё будет завтра, не сегодня, а сегодня ты на войне…
Её тихий голос, её мягкие руки успокаивали, заставляли отступить чувство вины, хотя в чём, если разобраться, был он виноват и какая у него была альтернатива – отправить товарища на расправу хохлам? Его подлинная, неизбывная вина, его судьба тянулась за ним с восемьдесят девятого, то настигая, то делая вид, что забыла о нём – и сегодня он впервые попытался поделиться этим грузом, но не помогло, да и могло ли помочь…
Он опрокинул стакан, залпом выпив его содержимое до дна.
Ничего больше не было. Был только маленький домик в селе во вражеском тылу, под донбасскими звёздами, кое-где просвечивающими сквозь дождевые тучи, и степь, и он один с двумя автоматами. И никто не знал, что с ними будет завтра. И Александра стелила постель на двоих.
LinkReply