?

Log in

No account? Create an account
Отречение. Книга 3. Глава 13 - Всё под контролем. Новости Чёрно-Белого Мира — LiveJournal [entries|archive|friends|userinfo]
Мария Донченко

[ website | АКМ-ТР ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Отречение. Книга 3. Глава 13 [Mar. 28th, 2019|01:16 am]
Мария Донченко
[Tags|]

Вариант черновой, возможны технические правки, но принципиально вот так.

Книга 1: http://www.proza.ru/2015/07/21/1875
Книга 2: http://www.proza.ru/2017/02/10/11

Книга третья. Гроза в степи

Глава 1: https://ustik.livejournal.com/1141148.html
Глава 2: https://ustik.livejournal.com/1167568.html
Глава 3: https://ustik.livejournal.com/1171272.html
Глава 4: https://ustik.livejournal.com/1196657.html
Глава 5: https://ustik.livejournal.com/1208386.html
Глава 6: https://ustik.livejournal.com/1230682.html
Глава 7: https://ustik.livejournal.com/1236087.html
Глава 8: https://ustik.livejournal.com/1241931.html
Глава 9: https://ustik.livejournal.com/1243216.html
Глава 10: https://ustik.livejournal.com/1250233.html
Глава 11: https://ustik.livejournal.com/1253402.html
Глава 12: https://ustik.livejournal.com/1261056.html

Глава тринадцатая
Вероника махала ему рукой издалека.
– Быстрее, где же ты пропадаешь? У Антона Александровича совещание, он хочет, чтобы ты присутствовал…
Поднимаясь по ступеням, Иван не мог отделаться от мысли, что, как он ни рвётся на фронт, Советник не хочет его отпускать, и это понятно – Янычар с его опытом на той стороне незаменим в качестве штабного офицера и ближайшего помощника…
И ещё он подумал о Веронике – какой же у неё удивительный цвет глаз…
Он улыбнулся девушке, она кивнула ему и пошла назад – Незабудка не входила в число лиц, допущенных сегодня присутствовать на ночном совещании у Советника.
…Школьная указка скользила по широкой подробной карте на стене, охватывавшей обе мятежные республики и даже часть соседних областей.
– Луганчане со дня на день отступают из треугольника Лисичанск-Северодонецк -Рубежное, – указка Советника устремилась к северо-западному краю отмеченной флажками освобождённой территории, – удержать эти города у них сил нет, а риск попасть в окружение велик. Помочь мы им не можем, как и они нам. Однако наиболее угрожающим является положение на юге Республики, где противник стремится отрезать нас от российской границы. Россия закрыла пропуск через Мариновку, и у нас остаётся только Изварино, которое тоже закроется не сегодня-завтра, в том числе и для беженцев, – он вытер пот с лица тыльной стороной ладони, – однако, слабость противника в том, что он ведёт наступление вдоль границы узким фронтом, не считаясь даже с особенностями местности. Кроме того, после инцидента с «Боингом» противник прекратил использовать авиацию на всех участках фронта, однако мы не знаем, как долго это положение продлится. Итак, в текущей обстановке я вижу только один выход. Нанести удар по коммуникациям противника, перерезать их вот здесь, на твоём участке, Саша, – обратился он к Матвееву. За время войны Матвеев несколько раз пытался взять себе позывной, но они к нему не клеились, и, вопреки сложившейся традиции, звали его в Донецке по имени. – а потом серией ударов вот в этом районе рассечь окружённую группировку противника.
– Ты предлагаешь контрнаступление сейчас? – с сомнением спросил Матвеев. – Ты думаешь, нам хватит сил и ресурсов?
– Не хватит, – ответил Советник, – но других вариантов у нас просто нет. Я именно поэтому так подробно доложил обстановку, которую вы и без меня знаете. Мы обязаны перехватить инициативу на фронте и вернуть контроль над более-менее значительным участком границы. Более того, моё личное мнение, которое я намерен отстаивать перед командующим – это единственный шанс Республики. Вопросы, возражения есть? Если нет, все свободны, кроме Матвеева и Янычара. С ними обсудим детали…
Резко зазвонил телефон Советника, он взял трубку.
– Да. Слушаю, – с каменным лицом он выслушал телефонный доклад.
– Товарищи, бои идут в непосредственной близости от Изварино, – сказал он не успевшим разойтись командирам. – Россия перекрыла пропуск со своей стороны. Мы в оперативном окружении. План действий остаётся прежним.
Советник произнёс эти слова чётко и бесстрастно, ничем не давая понять, что скрывалось за сухими фразами для него, как, впрочем, и для всех остальных. Речь шла о последнем пункте пропуска, в случае потери которого защитники Республики были обречены, и это все понимали без слов.
«Аня успела», – подумал Янычар. – «А отец остался».
* * *
Таксист с российской стороны охотно согласился на оплату долларами, так что в ростовском Донецке Анне деньги менять не пришлось. Шёл большой поток беженцев, кто-то из них размещался в лагерях в прилегающих районах, а те, кому было куда ехать, ехали дальше, спрос рождал предложение, и уехать от пункта пропуска на Ростов не составляло труда – только плати. Таксист довёз её прямо до аэропорта на проспекте Шолохова.
В аэропорту она поменяла деньги и купила билет на ближайший утренний рейс, который улетал с утра, и на суд должна была успеть.
Рассвет поднимался над мирным городом, а где-то всего в трёх часах езды грохотали стволы орудий, и новое утро пахло железом и кровью…
Анне было сорок лет, и она летела на пассажирском самолёте в первый раз в жизни, если не считать совсем раннего детства, которого она не помнила.
Через три часа самолёт приземлился в Домодедово, и в Мосгорсуд, в район Преображенской площади, она успевала с большим запасом. Но маршрутка, в которой она ехала, попала в пробку на Каширском шоссе, и в три часа дня Анна едва успела зайти в метро на другом конце Москвы.
Когда она, запыхавшись, вбежала на нужный этаж и взялась за дверь судебного зала, дверь легко подалась. В зале никого не было. Пусто было и в коридоре.
Анна постучала в комнату помощника судьи. Через некоторое время отозвался недовольный голос.
– Вам кого? – спросила помощница.
– Я Лосева, – ответила Анна, – у меня апелляция была назначена на пятнадцать-ноль-ноль… Гражданский иск к органам опеки…
– Вовремя приходить надо, – ответили ей из-за двери.
Там пили чай, и радио негромко передавало новости, из которых она уловила только слово «Изварино».
Анна ещё раз постучала.
– Ну что Вам ещё? – ответили уже раздражённо.
– Что мне делать-то? – робко спросила Анна. – Было заседание, не было? Подскажите, пожалуйста…
За дверью зашуршали листы бумаги.
– Принято заочное решение, – сказала наконец помощница, которую отвлекли от чаепития, – дело возвращено на рассмотрение в районный суд в новом составе. Копию определения спрашивайте в канцелярии.
* * *
– Вроде всё решили, – сказал Советник Матвееву, – у меня к тебе ещё личный разговор, не очень хотелось по телефону.
– Мне выйти? – спросил Иван.
– Как хочешь, – махнул рукой Советник, – можешь остаться… В общем, Саша, только Дарье говорить не надо. Взяли тут наши ребята одного правосека… Сам поднял руки, как миленький. Довольно жирная птица, наверное, обменивать будем, если договорятся. Участвовал второго мая в Одессе не на последних ролях, так что теперь мы кое-что знаем, в том числе – как погиб твой родственник, Семён Левицкий. Он не разбился, когда выпрыгнул из горящего здания. Точнее, не насмерть. Его добили на земле. Лопатой. За то, что сепаратист, и за то, что еврей. Я считаю, что ты должен это знать перед тем, как поедешь обратно на фронт. Дарье не говори, женщинам такое ни к чему, а мужчины должны представлять без иллюзий, с кем воюют.
– Я могу увидеть этого… эту тварь? – дрогнувшим голосом спросил Матвеев, руки его непроизвольно сжались в кулаки, вдавливая ногти в ладони.
– Это лишнее, Саша, – строго ответил Советник. – Нет большой доблести в том, чтобы поднять руку на безоружного. Через два дня ты будешь на фронте. Там у тебя будет возможность отомстить. Злее будешь. Кроме того, напоминаю, что ты не частное лицо, а офицер Донецкой Народной Республики, а Республика сделала заявление о признании и соблюдении со своей стороны Женевской конвенции.
– Вы что, думаете, с той стороны соблюдают какие-то конвенции? – вдруг спросил вслушивавшийся в беседу Иван. – Прошу прощения, – спохватился он, – что вмешиваюсь в разговор….
– Не думаю, – серьёзно ответил Антон Александрович, – и знаю, что это не так, но там – фашисты, а мы воюем за справедливость. И за Родину, конечно. И за свободу. Никогда нельзя опускаться до уровня укропов. Не имеем права.
Он снова чуть было не сказал «там, у вас» и прикусил язык, чтобы ненароком не задеть Янычара.
Перед глазами Матвеева встало суровое печальное лицо сестры Даши. Она работала теперь санитаркой в донецком госпитале, а жила по-прежнему у Марины, в свободное от дежурств время помогая ей с детьми, особенно когда усиливались обстрелы, и ночевать приходилось в подвале.
Он подумал о старшей сестре – Лизе. Не так давно он получил от неё письмо по электронной почте. У них давно уже не стреляли по ночам, киевляне не знали, как работает арта – у них за неугодными приходили по адресам в шесть часов утра. Лиза писала, что в Киеве отслеживают тех, у кого родные в ополчении, и просила брата не светиться в социальных сетях. Даже через экран компьютера он ощущал атмосферу страха.
Читая её письма, Матвеев ещё крепче убеждался в своей правоте. Он принадлежал к числу тех, кто смог пересилить страх, и теперь у него было оружие, чтобы защитить себя и родных.
* * *
В номере дешёвой гостиницы с заклеенными белым скотчем окнами старик и двое молодых ополченцев сидели за бутылкой «Лугановы», и Иван в который уже раз за эти дни рассказывал историю своей жизни – на этот раз Артёму Зайцеву.
Их встреча была неожиданной для обоих, когда Фёдор Петрович хотел их познакомить в холле гостиницы – они внезапно заключили друг друга в объятия.
– А мне представлялся Мишей, – первым нарушил молчание Янычар.
– Ну я же не знал тогда, что ты наш, – ответил Артём. – Я вообще думал, ты меня того… – он характерным жестом провёл рукой по горлу. – Потом сказал же… А твоего имени я так и не знал до сегодняшнего дня… И уж тем более – что живу в Москве с твоими родными на одной площадке.
Они рассмеялись, как старые друзья.
Они говорили о прошлом, не зная, что объединяет и разделяет их в настоящем. О прошлом семьи Ермишиных Артём мог говорить много, в том числе о неудавшихся судьбах детей Анны, даже о Наде – за эти месяцы рана успела затянуться, война и новые впечатления отодвинули её на второй план.
Но он говорил мало, больше пил и слушал. Иван знал уже, что у Нади отобрали ребёнка, и она покончила с собой, а младший сын Женя попал в тюрьму на десять лет, как выразился Артём, «из-за одной шалашовки».
В такие минуты он по-хорошему завидовал бывшему начальнику. Как ни крути, Калныньш работал в России десятки лет и прекрасно знал подобные жаргонные словечки, которым нельзя научиться заочно, а Ивану, хоть он и говорил правильно и без ошибок, ещё предстояло вживаться в разговорную русскую лексику.
Но Артём с куда большим интересом слушал рассказ о жизни своего собеседника.
– То есть, кроме «Зима, снежки, варежки», ты совсем ничего не помнишь?
– Практически нет. Я же и язык изучал самостоятельно с нуля. Я же говорил, со мной в Америке работали детские психологи, чтобы я всё забыл…
– Понятно, – мрачно ответил Артём, – значит, тебя ещё маленьким пытались помножить на ноль…
– Что? – не понял Янычар. Это выражение ему тоже раньше слышать не приходилось.
– Помножить на ноль, – пояснил Артём, – если помнишь из школьной математики, любая величина, умноженная на ноль, неизбежно сама становится нулём. Это значит не просто убить, убить человека несложно. Это значит уничтожить человека как личность, то есть как частичку своего народа, потому что личность существует не в безвоздушном пространстве, а формируется культурным окружением, средой, в которой растёт… Понимаешь, о чём я говорю?
Янычар кивнул.
– Они хотели помножить тебя на ноль, – с напором произнёс слегка захмелевший Артём, – и им это не удалось. И не удастся. Мы же, сука, русские. Давайте за это выпьем.
Звякнули стопки, и Артём снова по привычному глазомеру разлил водку на троих.
– Ну что, завтра, значит, обратно на фронт, – просто сказал он, – рад, Фёдор Петрович, что свиделись.
– Завидую, – ответил Иван, – я тоже хотел, а видишь, приходится работать с бумагами…
– Ничего, – подбодрил его Артём, – и на твою долю достанется, не торопись. Мы же, сука, русские…
* * *
– Мне кажется, я Вас раньше встречал, товарищ, – сказал Советник седому ополченцу, стоявшему у крытого брезентом грузовика. – Как Вас зовут?
– Латыш, – представился тот по позывному.
– Вы, кажется, участвовали в Москве в сентябре-октябре девяносто третьего? – вспомнил он. – Вас ещё считали бойцом рижского ОМОНа, если не ошибаюсь. И Вы занимались подземными коммуникациями… Юрий, кажется?
– Юрий. Участфофал, та, – подтвердил ополченец, – только ф рижском ОМОНе я никогта не слушил…
– Это уже неважно, – ответил Советник, – значит, не я один оттуда…
Они крепко обнялись перед машиной с уже заведённым мотором.
…Перед отъездом Юозас ещё раз проверил аккаунт Александры. В сеть она так и не заходила, и он ещё раз написал ей:
«Если ты на что-то обиделась, прости меня, пожалуйста. Только напиши».
* * *
И в назначенный час заговорили наши орудия и миномёты, и – в первый раз за войну – пошли вперёд ополченцы Донбасса, и в первый раз назад попятился враг.
Нельзя сказать, что удар был совершенно неожиданным для противника – каждому, кто внимательно рассматривал карту украинского наступления, даже сугубо гражданским, неизбежно приходила в голову мысль о возможности флангового удара.
И всё-таки сработал фактор внезапности, или что-то ещё – но даже командование ополчения не представляло точно, сколько врагов оказалось в эти дни в Южном котле…
Тремя днями позже открыли пропуск через Изварино, блокада была прорвана, и пошли на восток машины с беженцами, на запад с гуманитарной помощью, и в обе стороны – пассажирские автобусы.
По совету Антона Александровича собрался домой и Фёдор Петрович.
Советник пришёл на автовокзал проводить друга, но ненадолго, сославшись на дела.
– Ты же знаешь, Федя, что я ушёл со службы в девяносто первом, не желая служить этим, – сказал он напоследок, – с тех пор помотался по коммерческим структурам, и зарабатывал неплохо, а всё же всего во второй раз за все эти годы чувствую себя полезным. В девяносто третьем – и вот сейчас. Мне ж за шестьдесят уже, я ж формально не военнообязанный, а вот нашлось дело. Тогда, конечно, бардак был редкостный, да если быть откровенным, и здесь бардак, дисциплины никакой, но здесь всё-таки взяли оружие, а значит – есть надежда…
На самом деле график дел позволял ему остаться, но он понимал, что Фёдору надо побыть с сыном.
Советник уходил с площади под грохот далёких разрывов. Противник стрелял по Киевскому району из 122-миллиметровых орудий – жители Донецка уже научились определять на слух, куда прилетает и из чего.
Прощаясь с Иваном, Фёдор не мог отделаться от мысли, что видит его в последний раз, и гнал эту мысль прочь – война есть война, всякое может быть, но надо же надеяться на лучшее…
– До свидания, сынок, – сказал он твёрдо, когда жёлтый автобус с жёсткими сиденьями подали к перрону напротив стрелки с надписью «Убежище», и в мегафон объявили посадку на Ростов-на-Дону. – Береги себя.
– До свидания, отец, – ответил Янычар. – Спасибо за всё. До скорой встречи.
…А где-то по ту сторону фронта стекались к Марку Калныньшу потоки информации. Данные спутниковой разведки, фронтовые сводки, агентурные донесения, протоколы допросов пленных ополченцев – всё ложилось к нему на стол, и сотрудники удивлялись, как он успевал проводить анализ и работать с такими объёмами данных. А он, сам работая на износ, был предельно требователен к подчинённым и беспощаден к сепаратистам, и казалось, для этого человека не существовало ничего в мире, кроме интересов службы.
* * *
– Ваня, – позвала его девушка, – у меня для тебя сюрприз.
Он обернулся и увидел Ромашку. Посмотрел на неё вопросительно.
– Только у меня есть одно условие, – произнесла она загадочно, – выполнишь?
– Если только это будет в моих силах, – пообещал Иван.
– Ты сейчас занят?
– А что такое?
– Сейчас видела начальника склада, – Леся говорила быстро и сбивчиво, явно волнуясь, – звонили ребята с передовой, просили привезти патроны, и они есть, но нет ни людей, ни машин, чтобы отвезти, я сразу про тебя подумала, у тебя же машина есть. Если ты не занят, может, поможешь ребятам… Ты бы обернулся туда-обратно часов за пять-шесть, ты извини, если напрягаю… Ты говорил, что сам хотел на фронт…
– Не оправдывайся, – перебил её Иван, – веди к начальнику склада. А в чём твоё условие?
– Ваня, возьми меня, пожалуйста, с собой.
– Это же опасно, Леся, там стреляют! – возразил он.
– Здесь тоже стреляют, – скривила губки Леся, – мне же тоже хочется… Я, между прочим, из Днепропетровска приехала, чтобы воевать, а сижу здесь и бумажки перекладываю…
– Хорошо, – вздохнув, ответил Янычар, – поехали вместе.
Вопрос с начальником склада был решён за несколько минут, начальник, немолодой мужчина в потёртом камуфляже, был благодарен Лесе, проявившей инициативу и решившей возникшую проблему. И снова стелилась под колёса бескрайняя степь. Леся уткнулась в экран смартфона и была полностью им поглощена.
Янычар всё ещё не догадывался, что его спутница переписывается в мессенджере ни с кем иным, как с Марком Калныньшем, что по её смартфону противник отслеживает координаты их местонахождения, и что диверсионно-разведывательная группа с приказом брать Дэна Хантера непременно живым уже перешла фронт севернее Саур-Могилы…
Автоматная очередь ударила из высокой травы по колёсам. Машина закрутилась на месте, теряя скорость и энергию, стала неуправляемой, однако почему-то не перевернулась, и Иван успел распахнуть дверь у пассажирского сиденья, а затем и свою.
– Беги, я их задержу! Быстро! Я прикрою!
Леся рванулась в степь, в противоположную сторону, когда Иван упал рядом с машиной с автоматом в руках, готовый остановить тех, кто попытается её преследовать или стрелять в её сторону. Из зарослей раздались короткие очереди, позволившие ему сориентироваться, где находится враг, и использовать эти секунды, чтобы приготовиться к бою. И автомат застрочил упрямо и отчаянно.
Зима, снежки, варежки. Зима, снежки, варежки.
– Пригибайся же! Пригибайся! – кричал он девушке, но враги как будто не замечали такой отличной мишени, как убегающая в полный рост ополченка, и продолжали охватывать его полукольцом.
Он отвечал короткими злыми очередями.
Первая пуля ударила Ивана в правое плечо, пройдя по нижнему краю шеврона Новороссии. Он инстинктивно схватился за руку, на несколько секунд прекратив огонь, и увидел, как залегшие было фигуры дёрнулись вперёд…
Он перехватил оружие левой рукой и продолжил вести огонь.
Но против него вели бой люди, прошедшие ту же школу, что и он сам, и эта страшная догадка настигла его почти одновременно со второй пулей, которая прожгла левую кисть насквозь и заставила выронить автомат.
Нечеловеческим усилием воли Иван смог дотянуться до пистолета и удержать его двумя руками. Но донести до головы уже не успел.
Оружие выбили у него из рук, и на мгновение боль стала огромной, заполнила его целиком и заслонила солнце. И тогда кто-то скомандовал совсем рядом на английском языке:
– Раны перевязать, чтобы не сдох от потери крови.
А потом солнце снова зажглось в небе над степью, и Иван понял: самое страшное из того, что могло с ним случиться на этой войне и вообще в его недолгой жизни – уже случилось.
Зима, снежки, варежки.
LinkReply